Наталия Караваева нежно и коллажно документирует не только свои будни, но и рассказывает о жизни семьи из глубин веков. Ко Дню Победы Наталия приоткрыла миру историю своей бабушки и её однокурсника, ушедшего на фронт. Письма о любви во время войны. 

У моей бабушки, Ларисы Филипповны Брижак, в молодости было много поклонников, но один – особенно настойчивый.

Они вместе учились на географическом факультете МГУ. Поступили в 1939 году. Бабушка приехала в Москву из Краснодара – кубанская казачка, она была красавица: длинные косы, по кругу уложенные на голове, строгий взгляд и очаровательная улыбка. А он – из московской еврейской семьи убежденных коммунистов. Родители назвали сына в честь пролетарской революции, по первым буквам – Проре. Бабушка рассказывала, что на лекциях он садился напротив, подпирал голову рукой и пристально смотрел на неё всё занятие. Это очень её раздражало. Она не отвечала Проре взаимностью, ей нравился другой, но поскольку они учились в одной группе, то оставались хорошими друзьями. Война застала их студентами второго курса на практике в Крыму, в окрестностях Мангуша. Бабушка уехала к родителям в Краснодар и впоследствии оказалась в оккупации, а Проре пошёл на фронт добровольцем – из-за плохого зрения его не призывали.

А дальше были только письма. Я помню, в детстве бабушка показывала мне эти выцветшие бумажные треугольнички, мелко исписанные карандашом, но тогда они меня совершенно не заинтересовали. А недавно, разбирая бабушкины вещи после её смерти, я снова нашла эти письма. Их оказалось ровно пятьдесят, они лежали, завёрнутые в газету, в дальнем углу серванта, у самой стенки. Пятьдесят писем о любви, о долге, о преданности… Их невозможно читать, сдерживая слезы. За два года переписки Проре сумел влюбить в себя мою бабушку, они мечтали, что война скоро закончится, наступит мир и они снова встретятся…

4/XI-41
Здравствуй, дорогой Ларик.
Прости меня за столь долгое молчание. Оно длилось больше месяца. Но что делать? К сожалению, не все зависит от нашей воли. Много событий произошло у меня за этот месяц. Мы были на фронте, дрались с немцами. Я растерял всех своих товарищей по МГУ. Был в немецком тылу. Удалось пробиться и пробраться к своим. Теперь я в новом подразделении, готовлюсь защищать родную Москву. Сегодня, если мне не изменяет память, тебе исполняется 20 лет. Я не уверен, что это письмо дойдет до тебя. Я знаю, что его нельзя считать за поздравительное, ибо я его еще только пишу, и оно запоздает изрядно. Но все же, если ты его получишь, значит, что сегодня я поднимал вместе с тобой в мыслях бокал за твое здоровье. Желаю тебе всего наилучшего. Не знаю, напишу ли еще. И если напишу – то когда. Ты ведь знаешь, что фронт – величина во всех смыслах переменная…
Не ругайся, если я тебя в письме крепко расцелую. Ведь это только в письме.
Желаю всего наилучшего.
Твой Проре

г. Иваново 30/XI-41
Привет, дорогой Ларик!
Писем я от тебя совсем не получаю и никак не могу, при всем желании, получить. Мои адреса – эфемерны. И если даже ты по ним пишешь, то я, переметнувшись куда-либо, никогда ничего не имею. Давай условимся – пиши по следующему небезызвестному адресу: Москва 92, Ананьевский 4/2 кв 54, для Проре. Сейчас я в Иванове – текстильном городе – советском Манчестере. Фашистский артиллерист должно быть решил отметить меня, чтобы я не потерялся, и долбанул мне в голову артиллерийским осколком. Теперь я в госпитале – надеюсь скоро удрать отсюда. Проездом сюда побывал в Москве. Мама уехала в Энгельс, отец на Урале. Был в МГУ. Он находится в состоянии переезда в Ашхабад. Там будет продолжаться учеба… Был я в городе всего 4 часа, поэтому мало что успел, но все же остался доволен.
Думаю, что у вас все в порядке. Хотелось бы, чтобы так было.
Ну, все. Привет всем вашим.
Крепко жму руку
Твой Проре

13/V-42
Здравствуй, милый Ларик!
Очень виноват за длительное почтовое «умолчание». Но хотелось, если уж писать, то написать что-либо определенное. Вчера в торжественной обстановке зачитали приказ о том, что в числе других некоему Гершковичу, в очках, с облупленным носом, в сапогах и гимнастерке, присваивается звание старшего сержанта. Так что – не шути! А то скомандую – кру-ГОМ!
О дальнейшем – пока остаюсь на месте обучать других курсантов-пулеметчиков.
Как твои дела? Институтские, трактористские? И у твоих уважаемых родителей? Хочу обо все знать, обо всем…
Уже май. Давно сошел с Волги лед. Было тепло. А сегодня выпал снег. Удивительные шутовские шутки. В прошлом году в это время мы начинали сдавать экзамены. В этом году я сдал 6 штук – все на «5» (по старой привычке) – тактику, огневую, политику, химдело, штыковой бой и топографию (не хватало, чтобы я ее не сдал). Сообщите о ваших успехах на фронте экзаменов. Чтобы было все «по старой привычке», или «на отлично». Ну, всего хорошего. Привет всем.
Ларик! Крепко крепко целую. Твой Проре

Калинин 22/VI-42
Милый мой Ларик! Снова пишу я тебе письмо, хотя от тебя еще до сих пор ничего не получил… Ровно год прошел, как началась эта жуткая штука, которая разметала человеческие судьбы, как граната в клочья человеческое тело. В первый момент я не понял, как близко это коснется меня, но позже стало все понятно. И факты сказали свое решающее слово. Тогда было начало. Сейчас мы ближе к концу, чем к нему. Как хочется, чтобы с достижением его я увидел тебя, увидел такой, какой оставил, и в то же время увидел обязательно другой, такой же и не такой – вот что я хочу. Я всегда верил в нашу встречу, когда даже я держал правой рукой гранату, снятую с предохранителя, и оставалось только встряхнуть ее и взлететь к предкам совместно с несколькими фрицами (а бывало и так), то все же в самых далеких тайниках жила и настойчиво говорила свое одна мысль: «Ни черта, Прорка, все равно никакой леший тебя не возьмет, будешь жить». Я до конца никогда не верил в свою смерть – и до сих пор пока оставался прав. И всегда мечтал о нашей встрече, о жизни в Москве… Ладно, Ларик, не обижайся за бессодержательность писем. Ты верно думаешь – как он отупел! Извини. Я всегда такой, какой есть, и думаю, что лучше всего быть таким.
Крепко целую тебя, милая.
Твой Проре

17/II-43
Не знаю, попадет ли это письмо тем, кому оно адресовано. Тяжело писать, когда сердце в тревоге – где вы, живы ли, дома ли…
Только сейчас представляется возможность задать эти вопросы, но ответить на них хоть кто-нибудь, не знаю. Может быть, в освобожденном Краснодаре это письмо попадет в руки семейства Брижак, Ларисе ли, отцу ее, матери, или родственникам – я попрошу немедленно сообщить о себе, о своей судьбе. Как бы хотелось, чтобы весть о вас была хорошей, чтобы большим счастьем окончилось для меня это мучительное ожидание. Если же это письмо подает в руки других честных людей, знающих судьбу семейства Брижак или их адрес, попрошу от всего сердца сообщить, все что сможете по этому поводу.
Уважающий вас П.М. Гершкович

24/III-43
Дорогой Ларик!
Миллион и миллиард раз УРА!
Ты никогда не представишь себе величины моего счастья. Сегодня я прибыл в Москву, вошел в свой «отчий дом» и – гром и молния среди ясного неба – мама показывает мне письмо… от кого ты думаешь? От Лариски, да, да, черт возьми. Радость моя, я еще ничего не знаю, как, что, где, но ты подала о себе весточку и я тысячу раз поздравляю с освобождением. Вопросы и вопросы возникают у меня в голове, мысли прыгают чехардой, но… ведь ты напишешь все все. И о себе, о Нине, о папе с мамой, обо всем, слышишь, цветочек мой, обо всем. А я о себе тоже сообщу подробно. Я пока – прибыл из Поволжья, где закончил училище, пока нахожусь в Москве. Адрес сообщу, но пиши прямо домой, это лучший и вернейший адрес. Получила ли ты мое фото и стихи, ведь я наконец-таки их выслал. И жду, жду подробного письма.
Привет всем. Поздравления всем.
Крепко, крепко целую.
Твой Проре

31/V-43
Милый мой Ларик! Вот уже полмесяца, как я оторвался от всего родного, любимого. Опять начинается этот счет – счет трепетного и тоскливого ожидания весточек о родных, о родной, о друзьях. До сих пор писем еще не имею – путь для них не далек, но труден, очевидно.
Сегодня последний майский день. Последний день весны. И тянется он долго, долго. Видно, весна упорно хочет сдержать свои позиции, не отдать лету свои природные права. Ведь весна – это рождение, молодость, любовь, это самые сильные чувства, самые большие силы, самые горячие желания, самые счастливые мечты. Весна – гордая, молодая – не хочет уступать своего места под солнечными лучами. Но… как ни хороша весна, а приходится уходить в отставку, до будущего года. Лето – зрелость, мужество, жизнь, лето – то, ради чего борется весна, начинает властвовать на земле. И несокрушим закон природы. Земля крутится, земля движется вперед. И – завтра будет уже лето. Первый летний месяц – июнь, месяц самый беспокойный, молодой. Он еще похож на весну, он рвется и мечется из стороны в стороны, он приносит самые большие изменения в самом большом диапазоне – от наилучшего до наихудшего.
Помнишь наш последний июнь?
Это был месяц, с которым связаны лучшие мои воспоминания. И в то же время – роковой месяц начала ужасного времени, месяц, которого ни я, ни ты, никто другой не вспомнит без содрогания, месяц войны. Это было почти два года назад. Я смотрю в окно – сосны, землянка, пятна солнечного света – и я вижу тебя, и мне так хочется подойти к тебе, взять руку и сказать «Ларик!.» Ну что ж, пока об этом только мечтаю. Мечты – не фантазия, они часто сбываются. Было бы так! А пока – целую горячо и бесконечно. Горячий привет родным.
Твой Проре

03/VI-43
Дорогой Ларик!
Сейчас день, и у нас первый за все это время выходной. Пока мои товарищи предались послеобеденному путешествию в мир снов и грез, сопровождая сие храпом, свистом и прочими звуками (я не осмелюсь назвать их музыкальными), я накатал стихотворение, которое тебе и посылаю.

Мир
Над головой – сосновые вершины
Задумчиво заснули в тишине,
А под ногой – в квартире муравьиной
Движенье бесконечное на пне

И в небе солнце, став горящим шаром
Сквозь шлем ветвей бросает свет и жар,
И преет почва, опьяняя паром
И уши пилит плачущий комар.

Вчера лишь только было здесь иначе.
Качались сосны, с ветром говоря,
И замер муравейник, и без плача,
В укрытия спрятались отряды комарья.

И лес, как туча, крышей придавила,
И воздух свежим стал, сейчас как бы родясь,
И землю прелую как из ведра полило, –
Бежит вода, в песок и мох сочась.

Как мир велик! Он – от слезливой капли
До грозной тучи, слитой из свинца.
Как мир широк! Он – от черкесской сакли
До дивного московского дворца.

Как много в мире малого, большого,
От вольвокса до общества людей.
Как много в мире есть еще такого,
Что скрыто тайной в сущности своей.

Бескраен мир, бесчисленна природа.
И бесконечны жизнь и человек,
Течет история, как вечно движут воды,
И век сменяет уходящий век.

Я мир хотел познать, понять, осмыслить,
Но вверглось племя гуннов-дикарей, –
И лишь в одном могу себя я мыслить –
В бою за мир, за знамя, за людей.

Крепко, крепко целую
Вечно твой Проре

В октябре 1943, получив смертельное ранение в боях за Днепр, Проре погиб.

Бабушка вернулась в Москву и закончила учёбу. Вышла замуж. И прожила, как мне кажется, счастливую жизнь. Но всё же бережно хранила пятьдесят писем с фронта от своего Проре – «Проре I и единственного», как он часто подписывал свои письма.

В названии и письмах орфография и пунктуация Проре

Текст: Наталия Караваева, Проре Гершкович
Коллажи: Наталия Караваева
Фотографии и письма в коллажах: из архива семьи Караваевых